Любовь Президента: Александр Несмеянов

0
30

ПрологАлександр Несмеянов:

Этот очерк родился в приемной Президента Академии наук СССР. Ко мне подошла симпатичная женщина и сказала:

— Я хочу передать вам рукопись книги, которую я писала много лет. Помогите мне ее издать — она обязательно должна увидеть свет… Я знаю, что вы встречались с моим мужем, и он хорошо о вас отзывался…

Мы познакомились. Это была вдова легендарного Александра Николаевича Несмеянова, академика, Президента Академии наук СССР, ректора МГУ, под руководством которого строилось новое здание на Ленинских горах.

Да, я несколько раз брал интервью у ученого — в канун старта Юрия Гагарина, и сразу после его возвращения на Землю. Именно А. Н. Несмеянов вел первую пресс-конференцию первого человека, полетевшего в космос.

Но рукопись супруги Несмеянова была совсем не о науке, не о полетах в космос, не о химии, в которой так преуспел ее муж. Это была рукопись о любви.

Мне удалось помочь в ее издании. И в этом в немалой степени помог очерк, который я написал после прочтения рукописи. Он назывался:

Любовь Президента

У него была грустная фамилия, и он часто над этим подшучивал. Ну а все называли его «АН». И лишь она — ласково «Олень», «Олененок»….

Это была любовь, но он признался о ней лишь через три года после первой встречи. Наверное, больше уже терпеть не мог…

А случилось это так. Она опоздала на полтора часа к назначенному сроку. Запыхавшись вбежала в комнату. Он возился у раковины, мыл руки … Она начала оправдываться, мол, шло совещание, и она никак не могла уйти раньше. Лицо у него было мрачное. Он сказал:

— Я люблю тебя. Я не могу жить без тебя, а ты не идешь, пренебрегаешь мной!

Он был сердит, она — счастлива, потому что слово «люблю» он сказал впервые.

А потом он написал стихи, в которых были такие строки:

Люблю ли я? Да. Слышать голос милый,

Глядеть в лицо и видеть трепет губ,

И взор, то полный жизни, то унылый,

Сияющий с такою нежной силой

Без крайнего волненья не могу…

Еще люблю с такою юной мукой,

С ненасытимой трепетной тоской,

О, как люблю! И горько жму я руку

Перед неотвратимую разлукой,

Перед этой каменной, глухой стеной!…

Его любовь требовала стихов, и он писал их везде — в самолете, в своем кабинете, даже во время всевозможных заседаний, которых на его долю выпало великое множество — он был слишком известен в стране, знаменит, частенько сиживал в президиумах собраний даже рядом с самим Сталиным. Поэтические строки рождались сами собой, иногда он видел их несовершенство, но чаще понимал, что они профессиональны, потому что в поэзии он разбирался столь же хорошо, как и в науке, музыке и театре.

С Шостаковичем он беседовал о последней симфонии, с Эренбургом обсуждал его последний роман, с Тихоновым спорил о поэзии… Ну а с учеными он мог спокойно оценивать последние работы физиков-теоретиков, математиков или биологов, не говоря уже о химии, где он был не просто признан и оценен, но подчас и недосягаем.

Рядом с ним она была слишком молоденькой, слишком привлекательной, слишком оттеняющей его зрелость… Он переживал это до тех пор, пока любовь не захлестнула их. Потом они уже ничего не замечали, точнее — не обращали на это внимания…

Первые проблески их чувств заметили Жолио- Кюри и Эренбург. Они еще этого не знали, но мудрый француз, много переживший на своем веку и очень больной (опыты с радиоактивностью никому не проходят даром), смотрел на них с доброй улыбкой и даже нежностью. Наверное, он предчувствовал их будущее, которое ему не суждено увидеть. А Илья Эренбург — этот сильно постаревший, но по-прежнему энергичный ловелас — пытался слегка поухаживать за молоденькой переводчицей, и для этого устроил ей «экзамен по-французскому» (этот язык он-то знал блестяще!), и убедившись в ее профессионализме, тут же начал расспрашивать о винах. Она ничего не могла ему объяснить, так как попробовала бордо впервые в жизни, и повеселевший Эренбург тут же заметил, что «знать французский не разбираясь в винах невозможно!» Впрочем, не ощутив никакого интереса к себе, Эренбург поник, погрузился в размышления, очевидно, о пролетевшей молодости, когда ни одна из его собеседниц не могла устоять перед его вниманием… Ох, как давно это было!

«АН» сидел рядом, молчал, но глаз от нее не отводил… Она тогда поняла, что он постарался сесть к ней поближе. И так случалось все дни, пока они были в Стокгольме.

Он возглавлял делегацию Советского Союза на Конгрессе, а она служила на нем переводчицей.

Почему-то ей показалось, что этот крупный мужчина с очень ясными и глубокими глазами смотрит на нее везде, где они появлялись вместе. Даже на сцене, когда она переводила выступление депутата из Китая, она чувствовала его взгляд. Нет, она не боялась, ей нравилось, что остановила его внимание… Может быть, из-за того, что он был слишком известен — его портреты в газетах печатались столь часто, будто это был ближайший соратник Сталина.

Шло строительство МГУ на Ленинских горах. И это был символ новой жизни — по крайней мере, так думал Сталин, а потому «Высотке» над Москвой уделялось особое внимание. И ректор МГУ был в то время в центре внимания. Плюс к этому — Депутат Верховного Совета СССР, председатель Комитета по Сталинским премиям, член Всемирного Совета мира и так далее — всех почетных должностей «АН» и не перечесть, а еще ведь главное в жизни — наука… И тут почетные звания не заставили себя ждать — он становился членом многих университетов и академий мира, числом более двадцати, потому что вклад его в химию был столь значителен, что его давно уже считали «классиком»…

Но никто не ведал тогда, что он пишет стихи. Но теперь они стали иными — он был образован, а потому мог слагать строфы профессионально, различал, где графоманство, а где поэзия… Но в его стихах отсутствовало «Нечто», что превращает строфы в высшее искусство. Может быть, она явилась для этого?

У нее день рождения, а значит есть повод, чтобы преподнести цветы…

По узким улицам несу душистый груз

А уют и тишину отеля «Плаза».

А вот и дверь. Чуть сердце екает. Стучусь.

Она! Она! Внимательных два глаза

Под золотом волос, что только родились,

Меня встречают. Поздравляю. Сели —

На креслах и на краюшке постели…

Стокгольм — это город любви. В нем есть теплота моря и прозрачность Севера. По его набережным можно гулять бесконечно, потому что неповторимость дворцов и парков создает ощущение сказочности, куда каждый из нас старается попасть хотя бы на мгновение. А тут в их распоряжении были белые ночи, которые специально созданы для тех, кому не хватает любви…

Но сказка кончается, и надо лететь домой.

Качнув озерами, уходит вниз

Стокгольм из-под крыла аэроплана.

Леса, заливы, шхеры пронеслись,

Открылось море серо и туманно.

Уходят вспять, торжественно плывут

Сны, ослепительных сверканий груды,

Фантазии, что через миг умрут,

Дворцы, драконы, львы, слоны, верблюды…

Наверное навек оставили вдали

Заливами блестящий строгий город.

Ах, сколько раз увидев зарево любви мы убегаем прочь, пугаясь ее! Кто не испытывал подобного?!

В Москве они расстались. Оба думали, что навсегда, потому что он был велик и знаменит, а она так непростительно молода…

И он написал ей «Посвящение», думая, что это «Прощание»:

Девушке, в которой изюминка бродит,

У которой птицы клюют родинки,

Девушке, которая горько плачет

С досады или над неудачей

Слезами черными, как чернила.

А улыбнется — все осветила.

Девушке, у которой золотистые кудри…

В каждой девушке живет предчувствие любви. Но не каждая способна понять, что она пришла, единственная, неповторимая. Вот и проходит она мимо своего счастья, а потом пытается вновь обрести его, но уже невозможно ничего сделать, как вернуть утренний туман, рассеявшийся к полудню.

Что-то подсказало ей, что любовь пришла, а она — воистину: как в прорубь! — бросилась в нее, ни о чем не думая, ничего не требуя, полностью положась на его мудрость и знание жизни.

А он вел себя как мальчишка!

Они встречались в Подмосковье, среди удивительных лесов, речек и рощиц, там, где можно было скрыться от сторонних глаз и всегда оставаться наедине.

Он научился скрываться от своих персональных шоферов, охранников, сослуживцев… Правда, их «конспирация» очень часто была на грани, когда случались ну совсем непредвиденные встречи. Как-то он познакомил ее в университете с молодым математиком, уже ставшим академиком. То был Мстислав Келдыш. Видно, она понравилась тому, в общем, запомнил он ее… Очередное тайное свидание они назначили у метро Сокольники — он любил этот парк, в котором прошло его детство. Она всегда приходила раньше, так как ему нельзя было ждать — его могли узнать… И вдруг из метро выходит Келдыш, с удивлением видит ее, радуется нежданной встрече… Она в растерянности: вот-вот придет «АН», и их тайна может раскрыться. Она добегает с Келдышем до угла, уводя его от места свидания, а потом нежданно оставляет его… Тот в недоумении. Но как знать ему, что «АН» уже вышел из метро и ждет ее?…

Они вынуждены были скрываться от всех тринадцать лет…

Но те первые свидания — в лесах под Москвой, реже — в Сокольниках — открыли им души друг друга. Он рассказывал ей о себе, она часто пела ему.

Летом была весна. Плески и шелест листвы,

Буйная заросль трав. Леса бескрайний простор.

Влага весенних цветов. Золото дней. И Вы,

Золото Ваших волос в раме ели простой…

За полдень — наши стихи. Голос Ваш. Песни Кармен.

Звуки — как вызов судьбе. Голос — как сердце струна.

Грозен странный мотив. Голос — как сердца плен.

Голос под звуки дождя. Летом была весна!

Стихи приносили ей успокоение, когда они не могли встречаться. Он был безумно занят, и особенно осенью и зимой, когда начиналась «эпидемия заседаний и совещаний», на которых он обязан был присутствовать.

Многие видели, что он что-то пишет. Невольно с уважением смотрели на ученого, который даже в президиуме работает!… А он писал ей:

Вы только снитесь мне, как светлое виденье,

В разгаре лета, в зарослях травы,

В тени елей, под бодрых струн кипенье,

Под шум дождя мне только снитесь Вы…

Куда сегодня? Сквозь лесов прохладу

В деревни дальние, в луга, к реке?

Какие песни мне споет дриада?

Какие сини встанут вдалеке?

Плывут назад леса, поля, поляны.

Идем вперед, простором, светом пьяны…

Иногда он просто писал ей письма. Обращался так — «М.М.» Она думала, что это «Моя милая», и однажды сказала ему об этом.

Он рассмеялся:

— Нет, это — «Моя молекула»!

Она ходила слушать его лекции в Университете, а потому поняла, что стала для него единственной…

И вот здесь его вызвали в ЦК!

Он был членом партии, а то время знаменовалось борьбой за «коммунистическую мораль» — это была очередная кампания, и велась она, как принято, с широких размахом везде — в колхозах и институтах Академии наук, на фабриках и в райкомах партии.

Он был слишком на виду, а профессия «доносчика» еще не стала проклятой — эпистолярные жанры по-прежнему поощрялись властями. Ему казалось, что у него много врагов, а потому кто-то и мог написать о их встречах… Ну а об их отношениях уже догадывались многие, особенно если им удавалось вместе поехать куда-то за границу. Ее, переводчицу, обязательно «приставляли» с «АН», однажды поручив даже «охранять его»! Так что, хотя им казалось, что они скрывают свои чувства весьма надежно, но трудно скрыть выражение лиц, сияющих от счастья…

Его пригласили к Маленкову. Встреча была назначена на утро, а ночью он написал ей новые стихи:

Еще мороз. Но уж капель на солнце.

И мысль, нежнее запаха цветов,

Синеющих на влажном черном донце,

Мысль о тебе, неясная без слов…

Сиянье солнце так тебе пристало!

Ты и родилась с ласковым лучом,

С сверканьем наста в марте, с ветром талым,

С весенней радостью и грустью ни о чем.

И волосы твои — как кольца света,

И тонкий стан твой — песня вдалеке.

Глаза зовут зеленой лаской света,

Зыбятся смехом — блики в ручейке.

Движеньем легким, трепетом ты — птица,

Песнь пробуждения поющая весне,

Волнующую песнь, звучащую во мне,

Которой сердцу суждено томиться!

…Маленков сказал ему, что есть предложение назначить его Президентом Академии наук СССР!

Для него как ученого это было великим счастьем.

Это была катастрофа для их любви…

Но она поддержала его.

Он пытался отговориться, мол, есть более достойные, к тому же он — вегетарианец и член партии (по традиции президентами АН всегда избирались беспартийные), но Маленков сослался на Сталина, и его судьба была решена…

Ровно через десять лет Хрущев снимет его с этого поста… И это будет сделано столь же неожиданно, как и его назначение.

А в промежутке будут их тайные свидания, и стихи…

Здесь ветра нет. Околица. Лощина.

Избушка по брови стоит в снегах.

Навал из веток тополя, осины.

Садись. Согреемся. Струится кровь в ногах?…

Простор снегов. Наст матово сияет.

За изгородью парк. Стволы черны.

Две девушки в платках давно гуляют

И пятна ярких лыжников видны.

Так и сидел бы здесь, тебя не отпуская,

Беря твой свет, даря тебе тепло,

Вдыхая воздух чистый, как стекло…»

Иногда, очень редко он писал не стихи, но письма. Садился за них всего через несколько минут после ее отъезда — уже начинал скучать:

» Всего час, как безличный желто красный автобус поглотил тебя и затарахтел в Москву. Я смотрел на его быстро уменьшающуюся остекленную спину и медленно проводил пальцем по влаге, оставшейся на моей верхней губе и с трудом осознавал, что ты уже не со мной, ты все уменьшаешься, растворяясь вдали вместе с этим обыкновенным автобусом. Нет, нет я еще чувствовал тебя большую и гибкую рядом с собой, еще смотрел в твои глаза цвета грачиного яйца, любовался золотом волос, выбившихся из-под пестрого колпачка, и задорным носом. Исчез автобус. Быстро пошел я синеватовыми мартовскими сумерками среди нежных пушистых снегов. Волнистые серовато лиловые облака еще застилали небо, но закат был золотой и четко чернели на нем узоры берез, лип и дуба. Снег скрипел под ногой. Встречались путники. Я не смотрел на них — твое лицо было передо мной. Вдруг кто-то из встречной группы тенором окликнул меня. Козловский. Рядом с ним седые волосы и молодое лицо Хрякова — одного из четырех строителей Университета. Две дамы. Остановились. Разговор о театре для избранных. О штампе в искусстве. О живописи. О выставке в Манеже. Я проводил их обратно до каменных ворот и, простившись, снова погрузился в тихую синеву …

Покои дома, видевшего столетие. Я уже поужинал. Зимняя ночь смотрит в комнату. Тишина давит на уши. А в глазах день, волнистая дымка облаков, неяркое сияние бесконечных снежных просторов, переплеты черных ветвей лип, белые стволы берез и розовые побеги березового молодняка. Домишки, избы, плетни, лошадиный навоз на дороге и пьяный воздух. Твой тонкий локоть в моей правой руке и пестрый шерстяной колпачок у моего глаза…«

Более пятисот стихотворений он написал о ней и к ней. И это были строки любви.

А она считала дни встреч — за девять лет их было 927: «1951 г. — 30 раз, 1952 — 52 раза, 1953 — 79 раз, 1954 — 69 раз, 1955 — 94 раза, 1956 — 108 раз, 1957 — 140 раз, 1958 — 171 раз, 1959 — 184 раза…»

И были еще праздники — они вместе ездили на Оку.

Однажды я ждал «АН» на работе, мы договорились с ним о встрече. Но «АН» не приехал… Его референт объяснила, что «АН» уехал на Оку выбирать место для Научного биологического центра.

Когда я бываю в Пущино, я вспоминаю это… Город кажется мне памятником их любви…

Пляж девственный из белого песка.

Следы лосей. След птичьих пальцев тонкий.

Вдоль черных вод летят два кулика.

Песок под пяткою поет струною звонкой.

Нети ни следа людей. Твои одни

Следы и на песке и в этом

Сердце. Навек запечатленным летом

Бегущие струей речною дни.

Он был великим химиком, им и остается в истории.

А разве их любовь может исчезнуть?!

При нем полетел в космос первый искусственный спутник Земли, он встречал в Академии Юрий Гагарина. Потом свой кабинет он оставил М. В. Келдышу.

Решилась и личная судьба — они поженились.

Еще пятнадцать лет он активно работал в науке, создал новый институт, стал дважды Героем Социалистического труда…

Умирал он тяжело. Она была рядом. Его глаза были широко открыты. Она прильнула к его голове — та показалась ей очень тяжелой. Через несколько минут его не стало. Она не плакала, потому что вокруг было очень много людей…

Вдова академика Александра Николаевича Несмеянова двадцать лет живет одна.

Все эти годы она писала книгу об их любви.

Я не знаю, кто захочет и кто сможет ее издать… Я надеюсь, что найдутся те, кто достоин это сделать…

Послесловие

Книга «Свет любви» (хорошее название, не правда ли?) вышла. Помог в этом академик Геннадий Месяц. Именно он рекомендовал издательству «Наука» обязательно выпустить в свет книгу супруги А. Н. Несмеянова.

— Почему? — спросил я при встрече.

— На мой взгляд, — признался он, — эта история любви характеризует Президента Академии наук — одного из лучших в истории России! — как человека необыкновенных талантов, которые проявились и в науке, и в поэзии, и в жизни. Общество должно знать, что великие ученые вовсе не «сухари», а люди, исповедующие высокие нравственные качества. Они заслуживают, чтобы им подражали…